Интервью: Заха Хадид



В огромном неотремонтированном классе сидело человек семьдесят очень молодых людей. «Простите, это и есть мастерская знаменитой Захи Хадид?» – изумилась я. «Да. А что вас удивляет? Вон ее место – розовый стул в третьем ряду с края. Она только на переговоры в отдельный кабинет уходит».
 
«Но ведь у розового стула нет компьютера!» – удивилась я. «А Заха от руки все рисует. Говорит, только рука устанавливает связь между сознанием и подсознанием».
 
В этот момент из дальних комнат школы раздался требовательный низкий клич: «Хей!» К двери мгновенно кинулись несколько женщин. «Недовольна!» – расплывшись в улыбке, перевел собеседник. «Трудно с ней, да?» – посочувствовала я. «С ней необыкновенно. Заха не признает компромиссов».
 
Та, кого я увидела спустя часы ожидания, и близко не напоминала знакомый по фотографиям образ самой знаменитой в мире женщины-архитектора. Вместо привычного образа Захи – крупногабаритной восточной дамы с волевыми чертами лица – напротив меня за длинным, метров 30, белым столом в невообразимой одежде (затейливый шоколадного цвета камзол с высоким испанским воротником) появилась дышавшая духами и туманами сногсшибательная Инопланетянка.
 
Слово «сногсшибательная» очень точно описывает мое впечатление: самые красивые из виденных мной женщин (в большинстве годившиеся ей в дочери и внучки) не шли с ней ни в какое сравнение. Женщина с глазами-прожекторами и разбросанными по плечам волосами несла в себе что-то настолько значительное, что мгновенно превращало все окружающее в слабый аккомпанемент. Прожекторы искрились, вспыхивали, освещали и выжигали все, что оказывалось перед ними. Под их фантастическим светом стоять было трудно, празднично и страшно одновременно – как в свете софитов на сцене...
 
– Что ж вы в дверях замерли? – молвила Инопланетянка низким голосом. – Проходите.
 
– Дело в том, – запинаясь, пролепетала я, – дело в том, что я не знала, какая вы красивая. Вы просто невообразимо красивая. Я не была к этому готова...
 
– Берегите себя, – без улыбки ответствовала Заха, скользнув по мне прожекторами. – Искренность дорого оплачивается.
 
 
Луч
 
– Знаете, что я первым делом услышала о вас от ваших сотрудников? Мне сказали: Заха не признает компромиссов...
 
– (Молчание.) Да. Пожалуй, так. Поэтому я не занялась политикой.
 
– А вы что, собирались?
 
– В какой-то момент. Вообще я с одиннадцати лет уже точно знала, что буду архитектором. Но в студенчестве металась. Думала стать певицей, модельером...
 
– Модельер и певица – это понятно: творческие профессии. Но политика...
 
– У меня же отец был лидером Демократической партии Ирака. Вы не знали? Да. Я выросла в очень политизированном окружении. Вокруг были люди, занимавшие очень активную позицию в жизни. И я с детства знала, что сама буду определять правила игры. Хотя для политики я, конечно, слишком максималистка.
 
– И как ваша категоричность сочетается с необходимостью отвечать запросам клиентов?
 
– Послушайте, если заказчик ко мне пришел, он должен понимать что-то о том, что я делаю!
 
– Понятно, что после вручения вам самой престижной архитектурной премии мира, Притцкеровской, вас слушают. Но ведь так было не всегда, правда?
 
– Неправда! Я всегда говорила, что архитектура – это не обслуживающая дисциплина. Это дисциплина формирующая!
 
– Но ведь в вашей уже почти тридцатилетней карьере были периоды спада и подъема. У вас даже на выставке целый раздел – «Оставшееся в проектах». Что давало вам силы на протяжении долгого времени, когда проекты не воплощались в жизнь, не опускать голову?
 
– Я говорила: что ж, пока меня не поняли. Все это вернется. Рано или поздно. В форме готового проекта, как Пик в Гонконге или Курфюрстендамм в Берлине, или, по крайней мере, в виде идеи. Идеи не пропадают. Они просто ждут своего времени.
 
– И вы никогда не сомневались в том, что это время настанет...
 
– Ну конечно, я бывала временами очень подавлена. Но чтобы двигаться дальше, надо двигаться! Верить, что рано или поздно ты победишь… Моя команда всегда в меня верила. Все, кто со мной работал. Какие бы ни были неудачи, провалы, простои. Было десятилетие, приблизительно с 1993 по 2003 год, когда большинство моих проектов оставалось на бумаге. Но люди не хотели от меня уходить. Это нельзя не оправдывать. Это дорогого стоит. Это вообще самое дорогое, что у меня есть...
 
– Меня, надо сказать, поразил возраст ваших сотрудников. У вас удивительно молодой офис...
 
– Потому что я люблю людей с горящими глазами! Большинство людей, к несчастью, с возрастом теряют способность к горению.
 
– Горение – это талант?
 
– Его необходимая составляющая.
 
– А талант – вы его сразу в человеке видите?
 
– Понимаете, когда преподаешь, проблема таланта становится существенно более сложной. Человек может начинать очень слабо – и потом взмыть вверх, как ракета. Или обладать роскошными исходными данными – и никак их не воплотить. Поскольку я преподаю в трех университетах вот уже почти тридцать лет, я весьма осторожна в своих высказываниях. Талант – это семя внутри. При неправильном обращении может зачахнуть. Может прорасти и пожрать обладателя...
 
– Вы свой талант ощущали как бонус судьбы или как бремя?
 
– Хм… (Долгое молчание.) А у меня что, был выбор? Этот выбор человеку не предлагается. Нам всем ничего не остается, как рано или поздно принять себя как данность. Все. Дальше остается работать. Делать свою очень обычную – или очень необычную – работу. То есть думать вовне, а не внутрь. (Взгляд в упор.) Думаю, это самый правильный вариант строительства жизни с соблюдением необходимой техники безопасности.
 
 
Вспышка
 
– Тогда расскажите, как проходит ваш день.
 
– Я встаю не рано, поскольку обычно очень поздно ложусь. Утро, если я дома, уходит на то, чтобы привести в порядок свои мысли. Организовать голову. Завариваю кофе и некоторое время сижу в полной тишине.
 
– Когда вы говорите «дома», вы имеете в виду вашу лондонскую квартиру?
 
– Нет. Квартира в Лондоне – это просто жилье. Предельно простое...
 
– Похожее на «идеальный дом», который вы продемонстрировали на одноименной выставке: бело-красное пространство с текучими формами?
 
– А, вы об этом проекте! Да, это хорошая идея. Ну что вы, это вовсе не мой идеальный дом.
 
– А ваш, он какой?
 
— Хм… Во мне отсутствует такое понятие. Мое пространство не организовано вокруг дома. Единственное, что меня интересует, – это хорошего качества кровать. Потому что я дома только сплю. Прихожу с работы и ложусь. Все.
 
– Но есть ведь где-то стены, которые вам помогают?
 
– Помогают?! Нет. Я не мыслю в таких категориях. У меня есть только работа. А если когда-нибудь будет дом, то не в Лондоне. Где-нибудь у моря. У теплого моря, разумеется. (Молчание.) Впрочем, стены, которые могут помочь, находятся только у тебя внутри. Эти стены – ты сам.
 
– Согласитесь, эти слова странно слышать от человека, воспитанного в исламской культуре.
 
– Почему это?
 
– Ну как же. Это разрушает религиозный стереотип. И образ арабской женщины разрушает.
 
– Но это внешний взгляд на арабскую женщину! Такой поверхностный взгляд. Женщины моего поколения в Ираке получали высшее образование, не носили паранджу… Конечно, я выросла в не совсем обычной семье. Мы имели возможность путешествовать за рубеж, а это было совершенным исключением в Ираке моего детства. Ирак же был абсолютно закрытой страной, как Советский Союз в прежние времена… Один мой брат закончил Оксфорд, другой Кембридж, я училась в арабской школе, но все последующее обучение тоже проходило в Англии. Что до религиозной составляющей… (Долгое молчание.) Я полагаю, что судьбу в любом случае следует держать под жестким контролем. Даже если ты веришь в Бога. Бог все равно ничего не может сделать без усилий с твоей стороны. Судьба – это тяжелая стройка. Даже в том случае, если ты счастливчик.
 
– Счастливчик – это, по-вашему, кто?
 
– Человек, которому выпадает много шансов. У всех бывает время подъема и спада. Главное при этом – не останавливаться и понимать, что ты на правильном пути. А счастье, оно разное. Есть люди, для которых счастье – это семья и дети...
 
– Вы верите в женщин, понимающих счастье иначе?
 
– Не в этом дело. Просто есть женщины, которым этого хватает. И те, которым этого в любом случае было бы мало. Я из вторых. (Долгое молчание.) Конечно, у каждого есть поле неосуществленного. Вопрос в том, чтобы мудро его заполнить… Если подумать, каждому дается шанс встретить нужных людей, оказаться на нужном месте. Дальше уже твой выбор. Воспользоваться или нет. Если полагаться исключительно на свои чувства, решения принимать сложно. (Сверлящий взгляд в упор.) Потому что правильные решения требуют холодной головы. Если ты хочешь стать тем, кто решает, а не тем, за кого решают, придется в любом случае приглушить эмоции и включить голову.
 
 
Дальний свет
 
– Заха, меня, честно говоря, поразил ваш офис. Все так по-студенчески. Никакого пафоса. Вы сидите в одной комнате с полусотней сотрудников...
 
– Да. В студию легче приходит вдохновение.
 
– Мне очень понравилось, как вы определили свое кредо: вдохновлять...
 
– Это правда. Но с возрастом понятие вдохновения меняется. (Смеется.) В юности это огонь. Он зажигается внутри при соприкосновении с внешними вещами, которые служат кремнем. Тебя вдохновляют люди, искусство, пейзажи… Но со временем механизм становится иным. Ты наблюдаешь явления с мыслью о том, как можно их использовать...
 
– Вы не согласны с тем, что творчество – это, по большому счету, способ самокопания?
 
– Нет. Творчество – это способ осмысления мира. И более того, его формирования. Мое дело – архитектура. Это настолько требовательное, поглощающее дело… Его источник – снаружи. Задействовано огромное количество людей. На их глазах ты не можешь сомневаться и копаться в себе. Конечно, нельзя выдавать себе слишком большой кредит доверия. Иногда нужны периоды некоей внутренней раскачки и неуверенности. Но только для того, чтобы сделать следующий скачок… Я говорю о том, что нельзя выстраивать у себя внутри армию. Нужно иметь такие железные правила внутреннего распорядка, которые оставляют пространство для возможных изменений.
 
– А расскажите мне: как надо вдохновлять? За вами ведь следует огромная команда из трехсот человек...
 
– Собой. Иначе чем? Нужно быть честолюбивым. Амбициозным. Но не в отношении личной славы, а в стремлении совершить открытие!
 
– И как вы определяете свое главное личное открытие?
 
– Хм… (Хитрая улыбка.) Я поняла, как нужно мыслить. Какова методика мысли для достижения требуемого результата. В принципе, как только ты это понял, становится безразлично, каким видом творчества ты занят. Я, например, уже будучи архитектором, членом Associated Architects, в возрасте за тридцать, преподавая, не была окончательно уверена в том, что занимаюсь своим делом. И только когда во мне после сорока случился переворот, я осознала, что нахожусь абсолютно на своем месте.
 
– И что же это за переворот? Его можно описать в нескольких словах?
 
– Я вам говорю: я поняла, как должна думать.
 
– Этому можно научить?
 
– Нет. Можно сказать, каково должно быть исходное положение. Должна быть концепция. Кажущаяся неосуществимой сверхидея. И дальше лично тебе нужно понять, как нужно мыслить, чтобы эту идею воплотить. Тут каждый работает по-разному. Лично я люблю работать с подсознанием. Оно расширяет границы. Когда я учу, я именно в этом вижу свою главную задачу: научить пробиваться к новому...
 
– А кто вас этому научил?
 
– Мне родители очень помогли. Они были очень образованными людьми. Образованными и свободными. Они вселили в меня огромную веру в свои силы, такую веру, которая позволяет бросать вызов… Мама была потрясающей личностью. Очень остроумной женщиной с огромным вкусом. Полагаю, она могла бы быть потрясающим дизайнером. Она была очень одарена. Замечательно рисовала… Это она меня научила рисовать. А отец, я говорила, был очень значительной фигурой в Ираке. Тем не менее он был крайне скромен, не выносил, чтобы каким-то образом акцентировались его заслуги, вообще разговоров о себе не переносил. Это был человек дела и человек идеи. Я это унаследовала. Вот хочу порой отцом похвастаться, а что-то мешает… Трудно говорить о нем публично...
 
– Заха, можно я спрошу? Вы так трудно отвечали на вопрос о доме потому, что по сей день ощущаете себя человеком в изгнании?
 
– (Долгое молчание.) Это не изгнание. Это ведь иначе происходит. Ты едешь учиться, потом тебе предлагают работу в Лондоне, потом преподавание в Европе и Америке, и ты начинаешь путешествовать, всякий раз предполагая, что вот закончится контракт – и ты вернешься… Когда я начала активно работать, это был 1980 год, никакой гарантии никто не мог дать, что, въехав в Ирак, я смогу из него выехать. Приходилось быть весьма осторожной, даже когда я навещала родителей.
 
– А вам не предлагали строить в Багдаде?
 
– Пока нет. Понятно: были войны, Ирак – Иран, Хусейн, новая война… В такой ситуации не до проектов. Там трудно жить. Другой вопрос, что весь этот мир в тебе остается. Он же никуда не уходит. Живет внутри – и болит....
 
Мария ВАРДЕНГА

Источник 

0 комментариев

Только зарегистрированные и авторизованные пользователи могут оставлять комментарии.